Мёртвые души — часть 2

После вечера у губернатора Чичиков отправляется с визитами к помещикам и первым выбирает Манилова, который ещё в городе настойчиво звал его к себе. Вместе с Селифаном и Петрушкой он выезжает из города — но дорога оказывается длиннее обещанной: вместо «пятнадцати вёрст» бричка трясётся куда дольше, и Чичикову приходится расспрашивать встречных мужиков, где же Маниловка (а вовсе не Заманиловка). За окном тянется однообразный серый пейзаж, да и сам день стоит «не то ясный, не то мрачный, а какого-то светло-серого цвета» — под стать тому, к кому он едет.

Имение «немногих могло заманить»: господский дом стоит на юру, открытый всем ветрам; склон одет жидким английским садом с тощими деревцами, внизу темнеет пруд, затянутый ряской, а на пригорке красуется беседка с голубыми колоннами и надписью «Храм уединённого размышления». Всё здесь притязает на изящество, но дышит запустением — усадьба как две капли воды похожа на самого хозяина.

Манилов встречает гостя с приторной, «переслащённой» любезностью. О таком человеке, замечает Гоголь, в первую минуту скажешь: «какой приятный!», в другую — «ничего», а в третью — «чёрт знает что такое!». Он белокур, мечтателен и совершенно бездеятелен: хозяйством не занимается (а приказчик тем временем плутует), книга у него второй год заложена закладкой на четырнадцатой странице, зато в кабинете аккуратными рядками выстроены горки выбитой из трубки золы. В мечтах же он то ведёт от дома подземный ход, то строит через пруд каменный мост с лавками.

Под стать ему и жена, Лизанька: в пансионе её обучили французскому, танцам и вязанию кошельков, и супруги до сих пор трогательно носят друг другу то кусочек яблочка, то конфетку. Но за этой нежностью — то же безделье: кухня готовится бестолково, кладовая пуста, ключница вороват, а слуги спят без просыпу.

За обедом Манилов с гордостью показывает сыновей с диковинными именами — Фемистоклюса и Алкида; старшего заставляют блеснуть географией («лучший город Франции?» — «Париж»), пока младший исподтишка кусает брата за ухо. Беседа течёт в приторно-вежливом тоне: оба наперебой уступают друг другу дорогу в дверях и осыпают любезностями, а Чичиков, как всегда, безошибочно подстраивается под хозяина — с Маниловым он мягок, чувствителен и почти восторжен.

Наконец Чичиков уводит хозяина в кабинет и заводит главную речь — просит уступить ему крестьян, которые умерли после последней ревизии, но по бумагам ещё числятся живыми, «мёртвые души». Манилов так поражён, что роняет на пол чубук и застывает с разинутым ртом; он робко спрашивает, не противоречит ли это «видам правительства» и не повредит ли как-нибудь России.

Чичиков спокойно и уверенно объясняет, что дело совершенно законное, а казна от него даже в выигрыше. Успокоенный, не желая показаться невежливым и движимый «душевной приязнью», Манилов соглашается отдать мёртвые души даром и вдобавок берёт на себя расходы по купчей. Растроганные, помещик и гость долго раскланиваются и обнимаются — для Чичикова это первая, и притом даровая, удача в его афере.

Проводив гостя, Манилов погружается в сладкие фантазии: он мечтает, как они с Чичиковым будут жить душа в душу и как государь, прознав об их дружбе, пожаловал бы обоих в генералы. Вместо того чтобы задуматься над странной сделкой, он тонет в красивых грёзах — и в этом весь Манилов. Гоголь даёт здесь первую форму «мёртвой души»: не злодея и не скрягу, а доброго, приятного, но совершенно пустого человека, который ничего не создаёт и ни за что не отвечает. Именно с него начинается путешествие Чичикова по миру людей, внешне живых, но внутренне омертвевших.